— Почему это так получается, что тебя дети слушаются, а меня нет? — спрашивает жена. — Даже когда я начинаю ругаться и кричать, они всё равно меня не слушаются.

— Мне кажется, я знаю почему, — отвечаю я. — Но чтобы я мог тебе это нагляднее объяснить, давай проделаем вот что. Я возьму видеокамеру и буду снимать тебя в то время, когда ты разговариваешь с детьми. А потом мы вместе просмотрим запись, и я укажу тебе на пару интересных моментов.

Упоминание видеокамеры вызывает у жены энергичный протест:

— Еще чего выдумал! Нет уж, только не это! У меня волосы не уложены, и вообще…

…И вообще, волосы тут ни при чем. Просто потом ей было бы очень стыдно просматривать такую запись, потому что она знает, что ее слова, жесты и мимика очень часто расходятся с ее представлениями о том, какой должна быть идеальная мама. Ладно, ладно, я не настаиваю. Всякий человек вправе уклониться от прицела любительской видеокамеры. Однако существует более бесцеремонное записывающее устройство, от которого нет спасенья. От него нельзя убежать, его невозможно произвольно выключить. Оно беспощадно запечатлевает всякий невольный жест, всякое непродуманное слово. Название этому устройству — маленький ребенок.

Человеческая память устроена очень примечательно. Ее можно уподобить огромному складу, где на бесчисленных полках хранятся «накопители» с записями информации. Здесь всем распоряжается хитрый и своенравный кладовщик, который любит исподтишка навязывать свою волю хозяину — человеческому сознанию. Роль поставщиков выполняют органы чувств. Они, пожалуй, чересчур усердны: они постоянно подвозят извне так много информации, что далеко не всё удается переписать на «накопители» и отправить на хранение. В первую очередь подлежат записи и складированию те образы, звуки и ощущения, которые попадают в зону сознательного восприятия человека, однако расторопный кладовщик умудряется приобщить к своим владениям и многое из того, что проходит мимо внимания хозяина. Кроме того, в обязательном порядке записываются все эмоции, которые доводится испытать человеку. Если какая-либо информация (или эмоция) поступает на склад многократно, экономный кладовщик старается не плодить бесполезных дубликатов, а пользуется случаем, чтобы перепроверить и улучшить качество уже имеющихся записей.

Как и на всяком большом складе, трудности начинаются тогда, когда в необъятной коллекции требуется отыскать один-единственный вполне определенный предмет. Кладовщик сравнительно легко справляется со следующей задачей: если предъявить ему некую информацию, то он довольно быстро может установить, припасена ли уже у него на складе точно такая же (или очень похожая), и, если да, то он готов ее сразу выдать. В такой операции, самой по себе, проку, конечно, мало: бессмысленно отправляться на поиски какой-либо информации, когда она уже и без того имеется в наличии. Однако тут есть одна хитрость. Кладовщик, прежде чем отправить какую-либо запись на полку, снабжает ее множеством полезных ярлыков. Например, к каждому запасенному зрительному образу прилагаются ярлыки, в которых указано, где искать картинки, звуки, запахи, ощущения и эмоции, поступившие на склад одновременно с данным зрительным образом. Если один и тот же образ поставляется на склад вновь и вновь, то кладовщик не только заботится о том, чтобы улучшить качество имеющейся записи, но и дополняет набор прилагаемых к ней ярлыков. При этом часть старых ярлыков он обводит более яркой краской, с тем чтобы они стали более заметными.

Извлечение запасенной на складе информации осуществляется следующим образом. Когда, например, органы зрения поставляют извне какую-либо знакомую картинку, кладовщик тут же находит подобную же картинку у себя на полках, знакомится с сопроводительными ярлыками и предоставляет в распоряжение хозяина те записи, которые фигурируют в этих ярлыках. На основании этих данных, хозяин решает, как ему следует реагировать на находящийся перед его глазами образ. Тут-то и проявляется всё своенравие и коварство кладовщика.

Вот наглядный пример. Допустим, я вижу довольную физиономию моего сына, всю перемазанную шоколадом. Это ситуация знакома мне еще с тех пор, когда я сам был маленьким мальчиком и пачкался в еде. Мой кладовщик немедленно приносит мне со склада презрительный окрик:

— Фу, какая же ты свинья! Ты только полюбуйся на себя в зеркало! А ну — сейчас же марш умываться!

И вот, располагая этими-то данными, я должен решать, какова будет моя реакция! Разумеется, мое решение предопределено заранее. Мой рот открывается, и из него вылетают всё те же дурацкие слова:

— Фу, какая же ты свинья! Ты только полюбуйся на себя в зеркало! А ну — сейчас же марш умываться!

В результате, физиономия сына скиснет, а шоколадные пятна с его щек перекочуют на его полотенце. Однако моя реплика будет иметь и более далеко идущие последствия. Когда-нибудь у моего сына будет собственный ребенок, и однажды этот ребенок перепачкается шоколадом. Интересно, что он тогда услышит от своего отца? Скорее всего, он услышит то же самое, что говорил в свое время его прадедушка его дедушке:

— Фу, какая же ты свинья! Ты только полюбуйся на себя в зеркало! А ну — сейчас же марш умываться!

Таким образом, эта злополучная фраза, не обладающая никакими литературными достоинствами, будет передаваться из поколения в поколение, будто какая-то вековая мудрость или изустное сказание о подвигах Ильи Муромца.

Примечательно тут то, что я вынужден произносить некие слова и совершать определенные поступки совершенно независимо от того, нравятся они мне самому или нет. Мой кладовщик умело мною манипулирует и не оставляет мне никакого выбора. Точно так же секретарша в большом учреждении легко может прибрать фактическую власть к рукам, просто подсовывая шефу нужные документы в нужном порядке…

Я больше не предлагаю жене запечатлеть на видеокамеру ее манеру воспитания детей. Однако записи, которые она так не хочет видеть, всё равно делаются. Ей еще предстоит просмотреть их неоднократно.

Отредактировано: май 2012